Лидеры рейтинга

ДЕТСТВО НА ОБОЧИНЕ АНГАРЛАГА. 1 часть (автор: Галина ГНЕЧУТСКАЯ)

ДЕТСТВО НА ОБОЧИНЕ АНГАРЛАГА. 1 часть (автор: Галина ГНЕЧУТСКАЯ)

Г.К.Гнечутская

Рассказы Галины Константиновны Гнечутской о детстве в селе Братск и в поселке Заярск Братского района Иркутской области. Воспоминания, передающие ушедшую от нас атмосферу послевоенных лет «во глубине сибирских руд».

 

ПРЕДИСЛОВИЕ О СЕБЕ

Я родилась в Братском селе, т. е. в старом Братске в 1945 году. В 1913 здесь родилась моя мама Суркова Мария Васильевна. Её Отец Василий Родионович, как и мать Евдокия Гавриловна были родом из Саратовской губернии, затем жили в Кронштадте. За участие в революции 1905 года Василий Сурков был арестован, осуждён, по этапу перемещён в Александровский централ под Иркутском. Отбыв срок, направлен по новому месту жительства в Братскую волость (без права выезда) сначала на Николаевский железоделательный завод, затем в Братск. Сюда, не боясь медведей, приехала его жена со старшей дочерью Шурой, здесь семья прибавилась двоими детьми, среди которых была моя мама.

 Когда-то я планировала начать свои воспоминания с этого, но знаю, что это далёкое не всегда захватывает читателя.

 Моё детство прошло в родном Братском селе и в 75 километрах от него – в Заярске. Было два Заярска: старый, где была речная пристань, и новый – где находилось управление АНГАРЛАГа. Ма жили в новом Заярске, в его промышленном районе, а значит, в лагерном. Вдоль наших  домов Лесников  тянулась железная дорога на Усть-Кут. За дорогой были две зоны заключённых с военным городком, а между ними – ДЕПО с паровозами. С трёх сторон наши дома окружали мукомольный и дровяной склады, дизельная электростанция и пожарка.. Мимо  электростанции через поля мы ходили на Ангару, а мимо зоны ходили в леса. Вблизи зоны леса были вырублены, и ни одного дерева не росло ни возле дома, ни в посёлке.

 Квартиры в наших домах не были коммунальными, у каждой был отдельный тамбур-вход, но поначалу мы жили в бараке.

 Шесть классов я закончила в Заярске, а потом училась в школе №20 в Падуне. Я закончила среднюю школу в Риге. Мечтала стать искусствоведом, но стала библиотекарем, о чём не жалею. Моя основная работа состоялась в школьных библиотеках, где жизнь кипела и не давала стариться. У меня две прекрасные дочери, много внуков и правнуков. Жизнь состоялась, но я не мыслю её без творчества.

 В 2010 году я выпустила сборник стихов, и не ожидала, что так стремительно возьмусь за прозу. Сначала я написала на бумаге 3-5 рассказов, решив, что этого достаточно. Потом ещё пять и будто успокоилась. Но ошиблась: этими рассказами я разбудила память. Я села за клавиатуру, и пальцы бежали с такой скоростью, что попадали в другие буквы, и я постоянно делала смешные опечатки.

Для чего я это рассказываю и для чего пишу? Мне бы хотелось заразить вас этим мемуарным зудом, чтобы вы оставили потомкам память о прошлом. Ведь будущего нет без прошлого, и все мы из прошлого.

 Галина Гнечутская

ЧАЕПИТИЕ
Г.Гнечутская

Мне 2 года. 1947 год.

Моя бабушка, Евдокия Гавриловна Суркова, пила плиточный чай. И через шестьдесят лет я ощущаю его аромат и отчётливо вижу, как она в темном головном платке, завязанном сзади и прикрывающем лысеющий лоб, берёт в руки металлическую банку и, разминая пальцами спрессованный кусочек чая, сыплет чайную пыль в разинутый рот чайника. Уже кипит самовар. Его труба примыкает загнутым коленом к русской печке. Вот самовар переносится на стол, к крану придвигается заварочный чайник, шипит кипяток. Бабушка начинает завтрак с чая. Мне полагалась молочная лапша. Иногда я ощущала лёгкое недомогание, побаливал живот, я отказывалась от лапши. «А яичко хочешь?» «Хочу!» — с готовностью отвечала я. После яичка я веселела, а тётя Шура замечала: «Ну и хитрая! Живот у неё болел! Надо придумать такое!» Яйца были почти драгоценностью. Сначала я оправдывалась, а потом перестала. Ну не верят, а ведь это так и было: болел и перестал. Теперь я догадываюсь о возможных спазмах, а тогда мне стало ясно, что я несколько другая и буду вести себя по-своему, и что порой лучше промолчать.

 

Чаще по утрам мы были вдвоём с бабушкой, тётя Шура на работе в амбулатории, а с бабушкой не забалуешь, но и не в подозрении, как у тётки. Пока настаивается чай, я усаживаюсь поудобнее за стол, покрытый клеёнкой. На столе уже стоят глубокие блюдца. Кипяток и заварку бабушка наливала одновременно. При этом она не обжигается. Я так не умею и просто жду, наблюдая, вдыхая мягкий аромат парового чайного облачка над блюдцем. Я держу блюдце обеими руками: не разлить, не обжечься, не уронить, не разбить. Мне даётся пряник, а чаще просто хлеб, но очень вкусный, испеченный тётей Шурой в русской печке. Бабушка добавляет сахар в моё блюдце, а для себя берёт сахарный кусочек и пьёт с ним вприкуску. Этот кусочек будет в её руках долго. Одно блюдце, второе, третье — всё не спеша. И на вечернее чаепитие будет всё тот же кусочек, хранимый где-то у самовара.

 

Со мною бабушка говорит немного. Она окает, я не всегда понимаю её речь, но запоминаю такие странные её слова! Слова певучие и приятные: «Ах ты, милочка моя! Милка — со-хо-ри-и-ноч-ка-а», — тянет она, окая и так же вкусно, как тянет чай вприкуску, и я понимаю, что так ласково — это обо мне.

 

КИСЕЛЬ

 

С лечебными целями или с поминальными бабушка готовила брусничный кисель. Сейчас от одного названия слюнки текут, но бабушкин кисель был другой, и я его не любила.

 

Кисель, как и чай, готовился на самоваре. Самовар кипел, бабушка сыпала в эмалированную кружку горстку мороженой брусники и ложку крахмала. Сахар экономился или в данном рецепте был излишним. Затем в кружку лилась кипящая струя из самовара, тут же ложкой размешивалась густеющая масса – бледная полупрозрачная – далеко не красная, не сладкая. Крахмал заваривался в ней не весь и хрустел на зубах.

 

Этот кисель вызывал полное разочарование. Хотелось плакать.

 

Я часто роняла слёзы. Бабушка была бдительна: «Об чём? Об чём?» — строго спрашивала она. От этого, казалось, неуместного вопроса я уже заливалась. Тогда тоном приказа следовало: «Замолчь! Замолчь!» Это был её воспитательный приём. Возможно, что и её кисель был воспитательным приёмом.

 

Суровость жизни предполагает суровость воспитания, и редко случается наоборот, да и не в пользу всякие излишества. Но я любила «баушку», как мы с сёстрами называли её. За бабушкино «милка-сахариночка» мы прощали её суровость. На все ситуации жизни у неё были пословицы и поговорки. Ими давалась оценка ситуации, подводился итог. В случае с киселём подходило: «Не всё коту масленица, бывает и постный день».

 

ДОРОГАЯ И ЗОЛОТАЯ
Г.Гнечутская

Моя мама

«Моя дорогая!» — говорила мне мамочка, когда я сидела у неё на коленях и гладила её ручки — такие нежные, как подошедшие булочки. А по радио пели продолжение этой фразы: «Моя дорогая! Моя золотая!» «Мама, я у тебя золотая?» «Золотая!» — подтверждала она. Тогда никто вокруг меня золота в глаза не видел. Золотинкой называли «серебряную» фольгу от конфет. — «Ты говоришь, что я дорогая. А я дорого стою?» — «Очень!» «А сколько?» — не унималась я. — «Мешок золота». (Потом узнала, что так назывался один сибирский роман).

 

В возрасте одного года я тяжело заболела: корь, коклюш… Меня выходила бабушка. Она жевала для меня печенье, заворачивала жвачку в тряпочку и давала сосать. Ничего другого я не брала в рот и задыхалась от кашля. Сёстры по очереди таскали меня по улице на своих детских ручонках. Я умирала. Существует такая примета. Если человек заболевает, надо справить ему новую одежду. И вот после приговора врача моя мамочка, обливаясь слезами, села за швейную машинку шить мне погребальное белое платье. И сшила, а я выздоровела. Врач спрашивает мою тётку-фельдшера: «Ну что? Схоронили маленькую?» — «Да нет. Жива!» Вот врач подивилась!

 

МОЛОКО

 

Я была четвёртой дочерью в нашей неполной семье. Сёстры меня любили, а я любила тогда молоко. В семье не было ни дома, ни коровы. Наш дом стоял на берегу Ангары в старом Братске. Река подмывала берег. Однажды раздался треск. Бабушка поняла, что это сигнал съезжать. Другого дома не было. Бабушка ушла жить к старшей дочери Шуре, а мама наша с четверыми детьми – по чужим квартирам. У хозяйки была корова. И вот я девочкой двух-трёх лет брала кружку и садилась на крылечко ждать. «Бабушка-сазайка» доила корову и наливала мне кружку парного молока, которое я с наслаждением выпивала.

Помню, что недалеко от этого дома, по улице Комсомольской, были заросли боярышника с крупными оранжевыми «яблочками». Несладкие, но мы с сёстрами их любили. Когда мне хотелось настоящих яблок, я в год-два показывала на свои щёки, ставшие красными после болезни – откормили! И все смеялись: « Яблочко просит!»

 

МАСЛО

 

В послевоенные годы сливочное масло было редким и очень дорогим продуктом, а я после болезни очень его полюбила. Скорее по эстетическим соображениям мне не нравилось, когда его мазали тонким слоем на чёрный хлеб — чёрный хлеб искажал красивый жёлтый цвет масла. И тогда я, умоляя, а потом и приказывая, требовала: «Чтобы ни одной крошечки не было видно!» Мои родные млели от моего вкуса. И вот однажды какой-то дядя пришёл в наш дом, и ему рассказали о моей причуде. И что же? Да он возмутился и отчитал и меня, капризную, и всех, потакающих мне. Так я поняла, что не всё, что нравится мне, обязательно нравится другим и что чужие – не родня. Я ведь была ему никто. Но от эгоизма он мне сделал прививку. А капризность всё же не вытравил. Не успел.

 

ЧУДО

 

Мои три сестры, тринадцати, одиннадцати и девяти лет, бегали на речку купаться и меня таскали с собой. Я помню один такой день. Взяв меня, заходят за подружкой – через дорогу. Я хочу «по-маленькому». Меня заводят в палисадник. Присаживаюсь и вдруг вижу диво — дивное – красную лилию! Затаив дыхание, сделав свои дела, показываю сёстрам цветок. Они наперебой: «Рви, скорее рви!» Но я не хочу, да и не умею.

С пригорка вниз моя смуглая и худощавая старшая сестра Клара тащит меня на горбушке к воде. Я кричу: «Клара! Куп- куп?» «Куп-куп», — отвечает она.

В старом доме, который я не помню, вылетел из печки уголёк и поджёг платье младшей из сестёр. Лера горит, но молчит, заворожённая огнём. Я ползу и повторяю: «Леля уф! Леля уф!» Мама, как всегда за швейной машинкой, вдруг включается: «Почему «Леля уф»? Мама выскакивает на кухню и срывает с Леры горящее платье. Так я спасла сестру.

 

ГУБЧЕКА

 

Когда дети учатся говорить, они испытывают трудности и по каким-то тайным мотивам придумывают свои слова. Так было и у меня. Сахар – «гупа», карандаш – «га», соль – «усь». Некоторые можно объяснить по созвучию: бумага – «бузянка», книга – «гулькама» — тоже можно объяснить. А вот рыба – «губчека», как понять? Я попробую.

В ту пору в Ангаре было много вкуснейшей рыбы, которую ели с придыханием. Возможно, что в этот же момент заговорили о ГУБЧЕКА – губернской чрезвычайной комиссии, которую все так боялись, что произносили шёпотом. Так слились у меня два слова в одно понятие, что озадачило взрослых, но умиляло несмышлёных сестёр. А коли умиляло, я ещё больше старалась: вкусное по звучанию словечко!

Однажды заходим с мамой в магазин, вижу на витрине красивую рыбину и кричу с восторгом: «Какая большая «губчека»!!!» Слышат все, смотрят на меня и молчат. Мама испугалась, пытается улыбнуться: «Ты неправильно говоришь. Это рыба. Рыба-горбуша». Я долго думаю, почему же неправильно? Это и есть «губчека», так говорить лучше. Ну, ладно, значит это рыба.

 

ВЭШКА

 

Мне шёл четвёртый год, но я отчётливо помню эту странную историю, а точнее – явление. И все мои родные помнят и до сих пор удивляются. Эту историю можно назвать точнее: «Как я играла в Вэшку».

В съёмной комнате стояла наша мебель, и, кроме столов и кроватей, был шкаф для одежды. Его называли гардероб. Он был тёмно-вишнёвого цвета и стоял в углу комнаты. Очевидно, для форса столяр выкрасил его марганцовкой. Мне нравился его цвет. За шкафом была щель, а в щель просматривался большой и таинственный угол. Я часто заглядывала туда и вот углядела-таки там свою судьбу-несудьбу. Я возомнила живущего там спутника, мою вторую половинку, и назвала его странным именем Вэшка.
Мы начали с ним вести общее хозяйство.

 

— Вэшка, иди сюда! Вэшка, иди туда! Вэшка, мечи корове сено!

 

Мои родные по-разному отнеслись к этой игре. Одни были рады, что не мешаю и занимаю себя сама. Другие диву давались: «Это, какого–такого Вэшку она придумала? Это кто ещё такой?» Ну, посмеялись и забыли. Но нет-нет да опять, смеясь, вспоминали.

 

Прошло немало лет. Когда мой будущий муж делал мне предложение, я ответила ему так:

 

— Я не могу выйти за тебя замуж, так как предчувствую, что скоро встречу другого и очень полюблю.
— Ну, когда встретишь, я отпущу тебя, — так хотел быть со мною, что на всё был согласен. Да и я согласилась. Вышла за Васю, родила двух дочек, а тут и явись в мою жизнь Вениамин! Друзьями стали.

Однажды я была в гостях в его доме. На виду лежал исписанный листок бумаги. Невольно устремляю взгляд и читаю первую строчку: «Здравствуй, Вешка!..» — пишет ему отец. Что-то мне это напоминает, думаю, и вдруг меня осеняет: «Да это и есть тот самый мой Вэшка!» Согласитесь, такое бывает нечасто.

 

ПРЯТКИ

 

Мы выехали из Братска в конце августа 1949 года. Дети подрастали, и маме было трудно прокормить четверых. Да и жить было негде. Мама согласилась поехать в Заярск. Там давали жильё и хорошо платили. Она была принята на должность кассира-бухгалтера в отделение почтовый ящик ВП 120. Этот адрес зашифровывал отделение лагеря заключённых в системе сталинского ГУЛАГа. Мы плыли на барже вверх по Ангаре, сидя на узлах на палубе. Народу ехало немало. Тут же женщина кормила грудью ребёнка, и я впервые видела такую картину, очень поразившую меня: ребёнок кушает маму. На утро мы приехали.

Сначала устроились на квартире, а потом дали комнатку в бараке. Здесь в октябре мне исполнилось четыре года. Я была глупым непуганым ребёнком. Дети знакомятся быстро, и сёстры способствовали моей общительности. Мой ровесник Ваня позвал меня играть в прятки. Играли, по очереди прятались: я у себя в комнате, он – у себя в комнате.

Ванин брат-семиклассник придумал, как хорошо спрятать меня, чтобы Ваня не нашёл. Он поднял меня на нары, а сам улёгся сверху. Мне было тяжело и душно. Я чуть полежала и сказала, что буду голить. В тот ли день или во второй, Ванин брат, уже не спрашивая, хочу ли я хорошо спрятаться, затащил меня снова: улёгся, но уже стянул с меня трусы.

Что помешало ему? Или неопытность, или мой ангел-хранитель, но я как-то сама очень твёрдо решила, что хватит пряток, особенно таких нечестных, когда мне неприятно, а Ваня не может меня найти.

 

ПОДАРОК

 

В Братске заканчивался известный Озерлаг и начинался Ангарлаг. Заярск стал его центром. Вокруг были зоны. Охранники гнали заключённых то с работы, то на работу. Это была привычная картина, но для ребёнка непонятная. Наступила зима, хотелось гулять. Меня одели и выпустили на улицу с куклой на руках. Холодно, но мы с куклой тепло одеты. Вижу за дорогой костёр в тумане, подхожу погреться. У костра ходит дядя в очень лохматой и длинной рыжей шубе. В отдалении тоже дяденьки в чёрных телогрейках. Этот — в шубе, а греется один. Те, что в телогрейках, почему-то к костру не идут. «Потому что они работают», – догадываюсь я. Я греюсь и думаю: «Почему бы и им немного не погреться?» Вдруг тот, что в шубе, тихо, но строго говорит:

 

— Девочка, ты далеко живёшь? Иди домой.

 

— Нет, рядом.

 

— Иди домой, — повторяет он. И я ухожу.

Через три дня снова гуляю и снова подхожу к костру. Из толпы чёрных телогреек выходит дяденька, ставит на снег кукольную кроватку-качалку из свежего дерева и быстро уходит в толпу. Главный в шубе тихо, но строго:

— Возьми и уходи домой.

 

Всё исполняю.

Дома переполох: «Это надо же! Заключённые строят баню, охранник с ружьём греется у костра, а она тоже к костру!.. Ну и кроватка! Ну и хороша! И как они тебя ещё и с куклой разглядели, такую маленькую?! Какую красоту смастерили!» Я была очень горда, что меня заметили, отметили, и даже одарили! Но ходить к костру мне мама запретила.

 

ЭКСКУРСИЯ

 

Сейчас весенние каникулы. Очередная весна моей жизни. Давно не хожу в школу и давно не работаю там. Вспоминается моя пятая весна. Соседская девочка училась в школе, наверное, в первом классе. Однажды она взахлёб рассказала мне, как в весенний день с классом ходили на экскурсию. Я загорелась!

 

— Мама, а что такое экскурсия?

 

— Экскурсия – это когда дети с учительницей идут в лес или на речку слушать пение птичек, наблюдают, как бегут ручейки, распускаются листья на деревьях – так благостно, умильно объясняла мне мамочка.

 

— Нет, это не экскурсия! Экскурсия – это совсем другое, когда интересно, и я хочу на экскурсию!

 

— Когда будешь учиться в школе, пойдёшь с учительницей и узнаешь всё.

 

— Нет, подумала я, — ждать, когда пойду в школу, очень долго. На экскурсию надо идти завтра!

Назавтра был тёплый весенний день, светило яркое солнышко. Я пошла искать свою компаньонку, она жила в нашем бараке.

И вот мы уже решительно топаем вдоль дороги с почерневшими краями и лужами посередине. Интуитивно ли, случайно ли, но мы идём в сторону оврага, будто заранее зная, что именно там находится эпицентр всех приключений. Может, нас притягивал его отдалённый шум?

Как-то неожиданно закончилась, а точнее, оборвалась черная земля дороги, и мы увидели красную пасть оврага. Со страшным грохотом и бешеной скоростью далеко внизу мчится широченный мутно-красный поток. Он как река! Это вам не ручеёк с учительницей! Я решительно начинаю спускаться вниз к этому огромному ручью — он завораживает меня. Но мои ноги начинают скользить по глине. Вот я уже еду на своих штанах, и вдруг ужас меня останавливает. Шум потока заглушает сознание, но включается инстинкт самосохранения и приказывает мне двигаться в обратном направлении.

Крутой подъём, огромная высота, скользкая глина встают на моём пути. И всё же я цепляюсь за кустики, веточки, они обрываются, хватаюсь за новые…Я карабкаюсь из последних сил. До моего сознания доходит, что сама не справлюсь. А где девочка? А девочка – наверху, и вот уже подаёт мне палку, но вытащить меня из оврага ей не под силу.

Тогда я начинаю кричать. Вероятно, девочка тоже кричала. На наше счастье, мимо шла женщина к детсаду – он был неподалёку. Моя спасительница стала командовать, что мне делать, потом перехватила мою руку и вытащила меня из этого страшного оврага. Я была мокрая от пота и слёз, от снега и грязи. Женщина сама привела меня домой.

 

— Ты где была!!? — накинулись на меня сёстры.

 

— На экс-кур-си-и!..

Меня раздевали и мыли в корыте, стирали одежду, всю перепачканную красной глиной.

Вечером перепуганная мама ругала меня за самоволку и всё спрашивала: «Будешь ещё ходить на экскурсию??! Будешь?» — «Нет-нет!», — отвечала я. Но экскурсии я полюбила на всю жизнь, а страх высоты жил во мне по вчерашний день. Оказывается, чтобы его преодолеть, надо много раз увидеть с высоты необыкновенную красоту полей и холмов, городов и рек.

 

ДЕТСАД
Г.Гнечутская

Мне 4 года

Если человек никогда не ходил в детский сад, ему трудно в школе и в последующей жизни. Это касается жизни нашего россиянина, потому что наш человек – человек общественный. В детском саду человек учится жить в обществе, в общении. Именно в детском саду я не только увидела хитрость, обман, жадность и несправедливость, но почувствовала, и даже поняла причины их проявления. А причинами бывают страхи, незнания, неумение, плохое воспитание.

Я увидела, что все люди очень разные, и не только внешне, но и по возрасту. Бывают девочки и мальчики, женщины и мужчины. Не только мамы, но и папы. Не только бабушки, но и дедушки. Все говорят по-своему: не только тихо и громко, но с разными интонациями, наедине я любила их повторять. Есть взрослые, которые не выговаривают «ррр». Одни всегда улыбаются, другие – никогда. Бывают такие, что всегда сердятся и ругаются, бывают – ругаются несердито. Оказывается, бывают замужем. Есть заключенные, но об этом я и раньше знала. А ещё русские, немцы, хохлушки и хохлы, цыгане…

И вот мы с девочками перечисляем, кого мы боимся. Одна говорит:

— Я боюсь пьяных и немцев.- Все повторяют и добавляют что-нибудь своё.

— А я боюсь пьяных, немцев и русских, — добавляю я, ещё не зная, что сама русская. Дома сёстры меня вразумляют, что сама такая.

Я оказалась впечатлительным и очень внушаемым ребёнком. Инстинкт самосохранения диктовал мне некоторые поступки. Когда няня читала про войну, было очень страшно. Особенно про Зою Космодемьянскую. Тогда я ускользала в туалет и как можно дольше там пережидала время громкого чтения. После такой «прививки» про войну, я осмелилась читать про неё через 30 лет. Все боялись уколов, а я боялась втройне, но лишь по внушению. Первый укол, не считая годовалого возраста, мне сделали в седьмом классе, и я была разочарована: «Ну, совсем не больно!» Так зачем же я во время прививок сочиняла, что уже болела? Да, корью я болела, ещё дифтеритом, коклюшем и ветрянкой. Но скарлатиной – нет, а мне так и не сделали от неё прививку.

С детства обожаю воду и водоёмы, но страх утонуть живёт во мне с четырёх лет, я так и не научилась плавать. Гуляя весной возле дома, я замечаю прямоугольный бассейн размером метр на полтора и внимательно смотрю на него. Подходит мальчик и так важно, со знанием дела, по-взрослому говорит:

— Ты думаешь, что это лужа? А здесь очень глубоко! Так глубоко, что скроет тебя с головою. И я ощущаю эту глубину и опасность. Через месяц я вижу, что этот бассейн высох без следа – он был рядом с тротуаром, но страх глубины остался.

 

«ПОСЛУШАНИЕ»
Г.Гнечутская

Мы — матрёшки.1950 год

Нас учили слушаться и подчиняться. Я пошла в детсад на пятом году. Сад был в красивом особняке на краю обрыва, от которого был отделён высоким забором. Он располагался недалеко от нашего барака. Но зимой мама возила меня в сад на санках. Я любила ездить, лёжа на животе, – так удобно было держаться за санки. Мама спешила и шла не оглядываясь. В ранний зимний час было темно, неуютно, я не видела материнского лица. У мамы было немало проблем, она задумывалась при ходьбе. И вот однажды я не удержалась и съехала с саней. Лежу на дороге, повинуясь судьбе, и молчу. Вижу, как мама продолжает путь с пустыми санями. Мне очень грустно, но, глядя ей вслед, молчу. Вдруг она резко оглядывается, видит меня, лежащую на дороге, подбегает ко мне, но не ругает, а только с удивлением спрашивает:

 

— Ты почему же меня не зовёшь? Упала и молчишь!..
Я рада, но продолжаю молчать. Наверное, в этот момент я повзрослела? Или училась всему подчиняться?

Летом привезли в сад, как обычно, свежее молоко, разлили его по чашкам на полдник. Молоко оказалось горькое. Никто не пьёт. Воспитатель объясняет:

 

— Ничего особенного. Обыкновенное свежее молоко, просто коровы ели полынь. Пейте.

 

Никто не пил, а я старалась слушаться. С трудом я выпила полчашки. Через час у меня началась рвота. На следующий день в саду сказали, что горького молока нам больше не привезут.

 

ТОЛИК
Г.Гнечутская

1952 год

Мне было около пяти. Некоторые дети в эту пору не только испытывают страхи, но и учатся им противостоять разными способами, понимая, что можно отчего-то умереть. Я тоже боялась умереть, и потому была начеку.

 

— Если есть ядрышки из компота с чешуёй, можно умереть, — говорит одна

 

— Если спать в одежде, можно умереть, — говорит другая. И так далее – кто во что горазд.

 

Я сразу беру советы на заметку. Ядрышки вкусные, буду их есть без чешуек, а спать начну без одежды. И вот в «мёртвый час» снимаю с себя всё и важно иду в свою кровать.

 

— Смотри-ка, говорит нянька воспитательнице, – она совсем разделась!

 

— Да пускай спит, как хочет, – отвечает ей Анна Семёновна.

Я ложусь, укрываюсь потеплее. А рядом со мною лежит Толик, и он тоже видел меня голенькую и начинает зачем-то трогать меня под одеялом.

 

— Тебе нравится? – спрашивает он. Я не понимаю, но думаю: «Не больно ведь». Засыпаем, будят, встаём. Он с вопросом:

 

— Мы будем ещё так делать?

 

— Как? – спрашиваю. И вдруг что-то меня останавливает: «Нет, не будем!»

 

Я ему не ответила, но так посмотрела…. И он понял, что нет.

 

МАЛЬЧИК ФЕДОТОВ
Г.Гнечутская

С Васей Ковковым. 1953 год

Помню, как сестра Лера читала мне, четырёхлетней, книжку про детский сад. В этой книжке был очень послушный мальчик в синеньком халатике. Очевидно, эта история закрепила мой вкус вот к таким хорошим безвольным мальчикам. Но однажды в гости к соседям привели совсем другого мальчика. Это был черноголовый, кареглазый, румяный и очень уверенный в себе крепыш. Пышущий здоровьем мальчик, которого хорошо кормили и одевали нарядно, очень взволновал меня. В моём скудном детстве он был просто невидалью. Но при всей симпатии к нему, я почувствовала, что этот ребёнок принадлежал другому кругу. Его сытость меня почему-то отталкивала. Так формировался мой вкус к противоположному полу. Его имя я не запомнила, но почему-то мне запомнилось звучание его фамилии с двумя о: «Удодов? Федотов?» — повторяла я без конца. И сейчас повторяю.

 

ФРУКТОВЫЕ УРОКИ

 

Мы давно уже жили в отдельной квартире по новому адресу, но далеко от центра посёлка. Однажды я пришла голодная из школы, но супу не хотелось. Душа и тело требовали чего-то особенного. Я открыла ящик стола и вдруг увидела яблоко! Оно было жёлтое, я почувствовала его вкус и аромат, но вгляделась, а это луковица! «Сибирское яблоко», как шутили мои сёстры.

Первым свежим фруктом, попробованным мною, конечно же, было яблоко. Второй — груша, третий – мандарин, четвёртый – виноград. И мне уже казалось, что других и не бывает. Когда в седьмом классе я попробовала хурму, я не поверила, что это настоящий фрукт, тем более, что он был замороженным. Не поверила и его нелепому названию. Фрукты восхищали и вкусом, и ароматом, и сочностью, но, главное, – непохожестью! Только груша была похожа на яблоко. Иногда сёстры, подшучивая, спрашивали, не хочу ли я грушу? Я, разумеется, хотела, и тогда получала лампочку.

Но помню и такое. Старшие сёстры уехали из дома в техникумы, а мы с Лерой получили от мамы по большой сочной груше дюшес. Я с жадность её проглотила, так как ничего вкуснее на тот момент не пробовала. На следующий день сестра спрашивает: « Грушу хочешь?» «Хочу…», – с недоверием отвечаю. И она вдруг достаёт настоящую вчерашнюю грушу! Оказывается, вчера Лера не съела свою грушу, а наблюдала, с какой страстью ела я свою, и теперь с удовольствием поделилась со мною. Навсегда я запомнила этот щедрый поступок младшей из трёх моих сестёр.

Но ещё задолго до этих груш, помню другой щедрый поступок. Однажды поздней осенью кто-то из детей вернулся в детский сад из отпуска. На лето некоторые уезжали к родственникам и совсем немногие – на юг. И вот пришёл такой ребёнок не с пустыми руками, а с гостинцем, предназначенным скорее для воспитательницы. Кажется, тогда была Елена Ивановна. Она очень нас любила.

— Так, – сказала она, – сейчас мы это поделим на всех. А было-то одно яблоко да горсть сушёных вишен. Как же можно такую маленькую порцию поделить на всю группу? Но Елена Ивановна поделила, и каждому досталось по ломтику свежего яблока с юга и по нескольку вишен. Такой фруктовый урок я запомнила на всю жизнь, до сих пор ощущаю и вкус, и аромат этих фруктов. Я научилась через малое чувствовать великое: любовь, щедрость и справедливость.

 

«ТРОЙКА»

 

Когда я впервые увидела репродукцию картины Василия Перова «Тройка» (а было мне девять лет), то вспомнила, когда мне было пять-шесть.

Открылся новый детский сад, он оказался дальше, чем прежний. К тому же мы переехали в новую квартиру по адресу «Дома лесников». Никаких лесников там не проживало, а по отделке стен можно догадаться, что дома эти строили пленные японцы. Название пришло, вероятно, от живших здесь начальников колонны заключённых, рубивших лес в зоне будущей железной дороги. Наступила суровая зима. Моя мама придумала заказать для меня тёплые сани. В таких до революции возили старых барынь или совсем малых детей. Это был фанерный короб на полозьях. Спереди он загибался – туда помещались ноги. Я сидела на небольшом возвышении, а мама, опираясь на ручку-дугу, толкала сани вперёд. Мы при этом видели друг друга.

Я была страшно унижена! Надо мною в саду посмеивались: «Как маленькую, возят в такой «коляске»»! Более того, меня упаковывали в одеяло! А когда мы ехали, я видела отстранённое бледное мамочкино лицо. Оно было припудрено, подкрашены губы, но мама была не со мною – далеко. Это пугало. Я замечала хрупкость маленькой мамочки, ощущала тяжесть своего тела и саней в придачу, в которые я должна была садиться без разговоров. Мама думала о чём-то своём. Ей была тяжела доля одинокой красивой женщины, матери четверых детей! Через год она тяжело заболеет, возникнет вопрос, куда определять детей. Как она впоследствии рассказывала, её спасли врачи Ангарлага, сделав укол камфары в сердце.

Такое же отстранённое и несчастное лицо я увидела у девочки, тянущей тяжёлую бочку на картине «Тройка».

 

БУКВЫ И СЛОВА

 

Я училась читать с помощью кубиков. На кубиках были буквы. Я их долго рассматривала. Заметила их некоторые сходства по ширине, по округлости, потом по звучанию. Каждый ребёнок радуется знакомому, узнаваемому. И я тоже радовалась. Сначала я признала «Ж» — жук. На жука похожа и жужжит при этом. «О» можно долго кричать: «О-О-О!» — и рот будет, как о. А уж как «А» кричать! – все сбегутся сразу! «Г» — гусь, простая буква, к тому же моя. «И» — писклявая. «Ш, Щ» — шипят. «РРР» — рычит. Я их группировала, изучала. Мамочка вникала в мои упражнения, и это меня поддерживало. Я уже знала её букву «М», но когда начала складывать слово «мама», то вместо «м» взяла любимую «Ж». Обе широкие, и вторая лучше. Мама стала возражать: «Что же у тебя получится? Получится, не «мама», а «жама». Я уже согласилась оставить одну «М». И хотя очень удивилась «жаме», настаивала на своём. Не долго, но достаточно, чтобы запомнить этот случай. Запомнила ещё и потому, что мама редко занималась со мною. В суровые зимы ей приходилось не только возить меня на санках, но часто идти по морозу пешком в старый посёлок Заярск с документами и казёнными деньгами, а это в обе стороны десять километров по шпалам железной дороги. Она простужалась, болели то руки, то ноги, а особенно страдало сердце. Но каждый день после работы, она садилась за шитьё – подработку. А портнихой она была первоклассной!

 

СИМПАТИИ

 

«Какая вы симпатия!» — воскликнула моя тёзка в игре «Да и нет не говорите». Я, как организатор игры, сочла за право расхохотаться, а точнее, высмеять её, но, встретив сильное смущение, осеклась и вдохновила девочку на продолжение игры. Но хватает ли у меня выдержки теперь? Нет, не всегда. На склоне лет мы все впадаем в детство и видим себя прежними – плохо воспитанными, как при рождении. Может, я не права?

В детском саду мне нравились мальчики красивые и сдержанные в проявлении эмоций, а эмоциональные мне казались невоспитанными дураками и были неприятны. Один мальчик долго был сдержан, но однажды со всей силой бросил на пол пластмассового верблюда, и тот, больно ударившись, загремел через весь зал. Другой мальчик, во время показа диафильма по сказке Пушкина, сказал: «Пушкин – лягушкин!» От такой неслыханной грубости я даже пожаловалась воспитателю: «А он сказал…» Но она не обратила внимания на его проступок. Теперь я бы назвала мальчика креативным, а тогда сочла хулиганом. Когда мой внук Боря научился говорить, то нет-нет, да рифмовал слова: «Пташка – девятиэтажка!» и т.д. Начав обучение музыке, он сделал вывод: «Эти ноты – идиоты!» Я была в шоке и в восторге одновременно! Теперь-то я понимаю, что это зачатки творчества! Выходит, что мне нравились загадочные, но никакие! Как же я ошибалась! Но ведь тогда креативность не одобрялась, и это повлияло на мою последующую жизнь, ведь всё начинается в детстве, и наши ошибки тоже. Одно было спасение – интуиция, но в советское время не принято было ей доверять.

Но нравился же мне Жорик, а он был вполне умён и деятелен. И всё-таки не вполне. Он был слишком домашним, кабинетным. Потом предметом любви я избрала другой тип мальчика, но это уже подростковая история, а я пишу о детстве.

 

ПЛАКСА

 

Я так устроена, что до сих пор плачу от избытка чувств. Конечно же, меня называли плаксой. Я стыдилась, скрывала, как могла, убегала, таилась. Но сёстры, а с двоюродной Валей их было четверо, меня разоблачали, да и по глазам видели.

В 1953 году умер Сталин. Я тогда жила у бабушки с тётей Шурой в Братске. Тётя Шура повела меня с собою на митинг, не ходить было нельзя. И вот важно идём в скорби. На тёте Шуре чёрный кружевного плетения шарф. На митинге народу много. Один человек кричит, а все плачут. Тётя Шура почему-то не плачет, и я, глядя на неё, держусь.

Проходит полгода. На очередной приговор сестёр: «Плакса!», я внезапно соображаю, чем могу оправдаться. Прошло немало времени, а о Сталине, я слышу, продолжают говорить. Вот и объясняю сёстрам:

— Я как вспомню, что Сталин умер, так сразу и плачу.

Какова же реакция сестёр? Да они дружно захохотали:

— Вот хитрюга! Это надо ж такое придумать! Сталина приплела!

О Сталине в ту пору уже никто не плакал, и даже хоть и пели о нём, но как-то по привычке — песни застряли на зубах. Многие женщины грустили об уходящем в прошлое уверенном красавце-богатыре, даже великане, как его изображали художники. А дорогой и любимый Ленин на фоне Сталина выглядел таким скромнягой, что вызывал смешанное чувство жалости и нежности. Их портреты во весь рост красовались по бокам сцены нашего нового клуба в Заярске. Зелёные с красными лампасами брюки Сталина выигрывали на фоне тёмных брюк Владимира Ильича. Зелёная с золотом фуражка выглядела, как корона в сравнении с кепочкой Ленина.

Вскоре эти портреты исчезли (или Ленин остался?), но они уже так утомили, что я и не сразу заметила их пропажу. Только что-то слегка опустело, потускнело. Может, защиты не стало? Я ведь росла без отца.

 

ШКОЛЬНАЯ ПОРА. БИБЛИОТЕКА
Г.Гнечутская

2 класс

В 1953 году, на восьмом году жизни, я пошла в первый класс Больше — мамырской средней школы посёлка Заярск. Название школы было по деревне Мамырь, расположенной неподалёку, но с этой деревней наша школа больше ничего общего не имела. Более того, у нас была вполне городская школа с высокообразованными и культурными учителями. Почти все мои интересы и увлечения, а их немало, укоренились во мне именно в этой школе.

В первом классе мне было не очень интересно учиться, потому что пристально изучался «Букварь», а я уже умела читать, а «про раму» мне было неинтересно. Книжек дома не было. Мои старшие сёстры выросли с книгами, их раздарили, мне не оставив ни одной, кроме учебников по литературе, которые я начала читать в третьем классе. А пока я пришла записываться в школьную библиотеку. Библиотекарь – старичок. Зовут его Александр Павлович. Он любит пошутить, и я сразу ощущаю остроумие и фальшь вместе. От этого неприятно, но ещё неприятнее стеллажи с грязными, рваными и заклеенными книгами. Они были зачитанными, а значит, интересными, но вид их отталкивал. В ящике с «лапшой» я увидела новые, красивые, но разрешили взять одну синюю, с котиком. Это был «Усатый-полосатый» Маршака. Прочла очень быстро, пришла менять на следующий день. Но Александр Павлович был так навязчив и утомителен, он пресекал все мои попытки выбрать что-нибудь потолще и попривлекательнее, что я потеряла интерес к библиотеке на несколько лет.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ


Г.К.Гнечутская

Галина Константиновна Гнечутская. 2014 год

Если у Вас есть дополнения и поправки или Вы хотите разместить на сайте «Имена Братска» биографии Ваших родных и близких — СВЯЖИТЕСЬ С НАМИ



ВНИМАНИЕ! Комментарии читателей сайта являются мнениями лиц их написавших, и могут не совпадать с мнением редакции. Редакция оставляет за собой право удалять любые комментарии с сайта или редактировать их в любой момент. Запрещено публиковать комментарии содержащие оскорбления личного, религиозного, национального, политического характера, или нарушающие иные требования законодательства РФ. Нажатие кнопки «Оставить комментарий» означает что вы принимаете эти условия и обязуетесь их выполнять.

ДЕТСТВО НА ОБОЧИНЕ АНГАРЛАГА. 1 часть (автор: Галина ГНЕЧУТСКАЯ), 5.0 out of 5 based on 32 ratings



Рейтинг:
VN:F [1.9.22_1171]
Rating: 5.0/5 (32 votes cast)
| Дата: 7 февраля 2015 г. | Просмотров: 1 732